ЦИВИЛИЗАЦИИ
РЕГИОН
АЛЬТЕРНАТИВНАЯ ИСТОРИЯ
ИНТЕРАКТИВ
ПОИСК
СТАТИСТИКА
✍ Энциклопедия открытий древних цивилизаций • ИНТЕРЕСНОЕобщество традиции

Духи предков, доблесть и дисциплина в античности

«Говоря о наиболее ёмких понятиях, характеризующих представления римлян о самих себе, и определяющих то, что принято сейчас называть римской идентичностью, невозможно обойти вниманием такие категории, как mos maiorum, virtus и disciplina, которые не только имели в древнем Риме первостепенное идеологическое значение, являясь важнейшими компонентами «римского мифа», но во многих случаях на деле диктовали римлянам конкретные модели поведения в различных сферах их общественной и политической жизни.»
Эти категории уже достаточно давно и плодотворно исследуются антиковедами в различных своих аспектах. Не является исключением в этом отношении и собственно военная история Древнего Рима, в изучении которой в минувшие два десятилетия со всей определенностью обозначились и закрепились в качестве ведущих историко-антропологическое (или культурно-историческое) и социально-историческое направления. Именно в их рамках применяются и развиваются новые методологические подходы, разрабатывается принципиально новая проблематика, включающая такие вопросы, как оригинальность ментальных, психологических и социально - культурных характеристик воинов, специфику межсоциальных связей внутри армейского сообщества, каждодневные реалии бытовых условий и взаимоотношение солдат регулярной армии с гражданским обществом, военно-политические составляющие официальной идеологии и пропаганды, социальные, психологические и идеологические возникающие вопросы взаимоотношений между солдатами армии и полководцев, военная культура ведения боя и воинская этика, а так же отправление религиозных культов как основа воинских добродетелей и воинской корпоративности.

Главный исходный посыл - и в то же время конечный вывод - заключается в том, что в основе происходивших изменений и развития в военном деле античных армий лежали не столько технические инновации и технологические изменения, социальные, институциональные факторы, сколько определенные социумом культурные и мифологические установки, прежде всего ориентация на правила ведения войны, предлагаемые из прошлого (точнее, идеализированными и мифологизированными представлениями об этом прошлом), воспетом в эпосе опытом предков. Как образно пишет американский историк, говоря о греках, «герои эпоса всегда незримо сидели на плечах греков, нашептывая свои советы»

Иначе говоря, что «какой бы примитивной или современной ни была военная машина, специфические верования людей той или иной эпохи и страны играют свою роль в том, как ведется эта война»

Эллинистическая военная «революция» была результатом следования гомеровскому идеалу ведения боя как состязания.

Не столько дисциплина и приказы военачальников заставляли греков сражаться, сколько стремление отличиться храбростью и прославиться. Главной проблемой древнегреческой военной культуры, был поиск соотношения между новыми тактическими приемами и старинным состязанием в эпическом стиле.

В классическую эпоху решением стала гоплитская фаланга, которая, хотя и не давала такого простора для проявления индивидуальных отличий, как поединки эпических героев, тем не менее, была лучшим способом обеспечить возможность для состязания в доблести не только между индивидами, но и между соперничающими полисами. Приверженность эллинов своим полисам (которые понимались как наделенные индивидуальным характером) есть элемент той состязательной культуры, продуктом которой и стала греческая фаланга.

В то же время такие «гомеровские» доблести, как быстрый бег, искусное владение оружием и колесницей, не требовавшиеся при фаланговом строе, стали частью атлетических агонов и военизированных танцев, вроде пиррихи. При этом стоит отметить, что у рядовых и у командующих был, так сказать, свой Гомер: первые ссылались на необходимость стойко держать позицию и сражаться, как делали герои под Троей, вторые апеллировали к Одиссею, доказывая, что стратегия, а не храбрость является главной доблестью. Тактическая хитрость медленно, но верно получала преимущество, однако никогда не затушевывала эпический идеал героического состязания.

Более того, Александр Македонский не удовольствовался принятым в те времена для греческих полководцев участием в боях во главе фаланги, а возрождал немного другой идеал описанный Гомером - это стремление к личной победе над предводителем неприятеля почти, что в личном поединке, как в битве с армией персидского царя Дария, хотя не только это виртуальное соперничество Александра с Ахиллом, но и сам характер властвования в Македонии и сама логика строя македонской армии требовали, чтобы царь сражался вместе с войском подобно гомеровскому герою.

Не отрицая полностью роли таких факторов, как экономические и социальные институты, влияние конкретных событий и причуд человеческого гения, можно предположить, что греческая состязательность и гомеровская модель ведения боя направляли греческую мысль, но не делали прямых предписаний.

Характер и степень влияния эпической модели, лучше всего улавливаются в вопросе об осадном искусстве, которое получили распространение в Греции только в середине IV в. до н.э. (из Сиракуз, где к нему обратился Дионисий, вероятно, под влиянием карфагенян, которые могли принести его с Востока), хотя греки были хорошо знакомы с персидским военным делом, где осадные приемы и техника были достаточно развиты.

Зато у греков было распространено представление о возможности и желательности взятия города хитростью. Аналогичным образом дело обстояло и с военно-морским флотом.

Контраст между агрессивным тактическим свойством морского сражения, загадочным, смешанным, полу-тактическим, полу-ритуальным свойством сухопутных сражений, и долгой примитивностью осадных действий, возможно, имеет корни в Гомере, ибо культурный вектор, культурная модель, культурный ограничитель и культурное оправдание - всем этим был Гомеровский эпос для более поздних греков. И сила эпоса нигде не является более очевидной, чем в его влиянии на военное дело, наиболее серьезное и практическое из человеческих искусств.

У римлян можно проанализировать в первую очередь римскую virtus, которая обусловливала особую состязательную агрессивность римских воинов в бою (в отличие от пассивного мужества греческих фалангитов), и силу, противоположную этой «доблести» по своей цели, - дисциплину, призванную сдерживать честолюбивые порывы отдельных бойцов.

Отметим и такие факторы эволюции римского способа сражаться, как врожденный римский консерватизм и влияние греческой военной науки.

Исходя из этого анализа и учитывая эллинистическое влияние, мы можем посмотреть новым взглядом на эволюцию римских боевых порядков от фаланги через манипулярный легион к когортному построению, а затем, в период Поздней античности, вновь к некоему подобию фаланги.

Таким образом можно критически рассматривать распространенные взгляды на римскую дисциплину и сплоченность подразделений как решающие факторы римской военной эффективности, показывая, что индивидуальные бойцы предпочитали сплоченности состязание в доблести, истоки которых в традициях единоборств греческих героев архаического времени и были неразрывным образом связаны с соперничеством между аристократами на политическом поприще (ибо в период ранней республики личная победа в поединке была лучшим свидетельством доблести, и вполне могла обеспечить молодому аристократу стремительную политическую карьеру;

Такие «дуэли» были для аристократов, служивших в римской армии, признаками некоей возвышенной военной культуры. И они очень характерны именно для воинов Рима, чем для воинов греческого классического или эллинистического времени, и служили, стандартным «ритуалом посвящения» для юных представителей армейской римской знати.

При этом сплоченность (cohesion), как и дисциплина, не являлась неизменным биологическим абсолютом, но была укоренена в особых навыках социального общения, в культуре данного общества.

Истинный секрет римской эффективности, заключался в способности римлян сохранять и адаптировать старинные ценности «доблести» и «дисциплины». Как и в случае с греками, римское прошлое, реальное или воображаемое, служившее предметом восхищения последующих поколений, во многом объясняет принятые римлянами способы ведения боя и изменения в них.

Так, переход к манипулярной тактике, не был рациональным приспособлением фаланги к действию на пересеченной местности или против врага, сражающегося в нерегулярном строю, но представлял собой решение проблемы примирения «состязательной культуры индивидуальных поединков с неагрессивным массовым действием фаланги».

Сравнительно неуклюжие манипулы уступили место более маневренным когортам главным образом под греческим интеллектуальным влиянием.

Но манипул, не умер естественной смертью: кто-то его убил. И именно оппозиция между virtus и disciplina в значительной степени определяла соответствующую эволюцию римской тактики.

В частности, во времена Цезаря коренным образом изменилась роль центурионов в римской армии: они взяли на себя роль юных аристократов в демонстрации героической доблести на поле боя; теперь центурионы, на которых раньше возлагалась прежде всего обязанность поддерживать дисциплину, не просто проявляли образцовую храбрость, чтобы подстегнуть своих подчиненных, но состязались в доблести ради самой доблести, тогда как командиры более высокого уровня (в первую очередь военные трибуны), происходившие из знати, которая все больше становилась гражданской по своим устремлениям и амбициям, стали делать упор на поддержание дисциплины и использование маневренной тактики.

Когортная тактика в большей степени соответствовала таким установкам римской аристократии. Кроме того, с конца II - начала I в. до Н.э. происходит пролетаризация рядового состава легионов в армию бедных и слабых (в социальном смысле), с центурионами, происходившими из тех же низших слоев, возглавляли сыновья сильных;

Поэтому солдаты во времена Цезаря были в более слабой позиции по отношению к своим командирам, нежели во времена Сципиона Эмилиана.

Такое положение дел толкало солдат под знамена военных вождей и демагогов, что сыграло существенную роль в кровавом переходе от республики к империи.

При этом, однако, эти военные лидеры, укрепляя дисциплину как противовес неконтролируемой доблести, действовали заодно со своими офицерами против солдат и последние не имели достаточно сил, чтобы сопротивляться им иначе, чем с путем открытого мятежа. Поэтому, в период Поздней республики происходит незаметное, но важное изменение в старом противостоянии идеалов virtus и discip1ina: по мере того как солдаты становились слабее, дисциплина приобретала более прочные основания.

Сложно, однако, согласиться с выводом об ослаблении позиций солдат в конце республиканского времени. В последний век существования Республики имеется немало примеров, когда именно войско диктовало свою волю своим лидерам, и, на наш взгляд, правильнее говорить о своего рода договорных, взаимных обязательственных отношениях между полководцами и их армиями, а повышение роли дисциплины на поле боя следует связывать с профессионализацией войска.

Обращаясь далее к анализу оппозиции «доблесть-дисциплина» в условиях профессиональной армии эпохи Империи, мы можем наблюдать, что в действиях легионов акцент делался на демонстрацию дисциплины и легионеры все больше использовались на войне как инженерные части (combat engineers) (хотя и сами строительные и осадные работы носили состязательный характер), в то время как агрессивную боевую «доблесть» призваны были проявлять главным образом солдаты вспомогательных войск, рекрутируемые из варваров, еще не утративших соответствующих природных боевых задатков.

Дисциплина, однако, была одновременно и тем, что навязывалось солдатам сверху, и тем, что сами солдаты должны были внутренне разделять; как таковая дисциплина структурно сходствовала с virtus и, подобно ей, была предметом состязательности, как коллективной, так и индивидуальной, которая поощрялась и эксплуатировалась командирами.

Последние хорошо понимали, что победа зависит от поддержания баланса между неконтролируемой virtus и состязательной дисциплиной. Стоит, однако, отметить, что эти выводы, по сути дела, строятся всего лишь на двух аргументах: во-первых, на том, что на колонне Траяна легионеры изображены сражающимися всего в четырех сценах, тогда как солдаты - ауксиларии - в четырнадцати; а во-вторых, на рассказе Иосифа Флавия об осаде Иерусалима войсками Тита: здесь легионеры преимущественно занимаются военно-инженерными работами, в то время как воины вспомогательных войск играют главную роль в собственно боевых действиях и смелых предприятиях.

Хорошо, однако, известны, примеры, когда в строительных работах были задействованы вспомогательные войска, а в сражениях решающую роль играли легионы; воинские же labores и opera всегда были неотъемлемой и характерной частью римской военной жизни.

Не выглядит достаточно убедительным и вывод о том, что пример Тита под Иерусалимом, который стремился, подобно воспетым героям ранней Римской Республики, лично участвовать в сражении, даёт нам свидетельства об изменении в модели поведения римского полководца по сравнению со временем Цезаря, когда лично сами командиры армейских соединений и молодые аристократы не стремились были рисковать собой.

С точки зрения здравого рассуждения, именно с Тита получает все большее распространение обычай героического лидерства в римской армии, причем существенным фактором такого изменения служили некие ностальгические позывы по прошлому, особенно по древне-греческому военному прошлому, а кроме того, пример Александра Великого. На наш взгляд, в римской традиции личное участие военачальника в бою всегда сохраняло важное значение, если не практическое, то, по меньшей мере, идеологическое.

Именно здесь обнаруживается очевидное расхождение между теоретическими предписаниями греков и оценками римских авторов. Так, явное одобрение вызывает у большинства из последних комбинация в одном лице «обязанностей доблестного воина и умелого полководца». Например, согласно Тациту, Антоний Прим во время яростного сражения «не упускал ни одной обязанности умелого полководца, умного стратега и доблестного солдата» (nullim ... constantis ducis aut fortis mi1itis officium omisit).

Цезарь очень высоко оценивает действия легата своей армии Л. Котты, который «успевал повсюду, где этого требовало общее благо, всегда ободрял солдат своими призывами, и, лично участвуя в бою, исполнял одномоментно обязанности умелого полководца и солдата»

Цицерон в своих записках привозносит хвалу консулам Пансу и Гирция за их действия в сражении против Марка Антония под Мутиной, называя первого, который сражался в первых рядах и дважды был ранен, прославленным императором, а о втором, который в бою лично нес орла своего легиона, пишет как о доселе невиданном прекрасном образе императора.

По сообщению Светония, Октавиан, никогда не отличавшийся физической силой, а кроме того был лично сам очень трусоват, во время этой же войны был не только полководцем, но и его ситуация заставила стать простым солдатом (хотя доверять объективности самого Светония - который был придворным летописцем самого Августа Октавиана, мы бы не стали)

Вряд ли в этих примерах можно обнаружить какое-то стремление подражать Александру. Скорее речь следует вести о сохранении собственно римской традиции, которая в те или иные периоды могла почти не проявляться в практике командования, но в определенные моменты ярко возрождалась в действиях отдельных военачальников. Непосредственное древнегреческое, «книжное», влияние эпоса действительно можно обнаружить в том стиле военного полководческого лидерства, которому следовал император Юлиан отмечая при этом, что в IV в. героическая модель военных лидеров, казавшаяся во времена Тита эксцентрическим выбором, стала обычной среди высших командиров. Возможные причины этого в том, что последние принадлежали к тому же культурному слою, что и Юлиан, и Аммиан Марцеллин, и разделяли представление древних эллинов о военном командовании, образцом которого были Александр Македонский, его отец Филлип и герои поэм Гомера, представленные одновременно тактиками, знатоками военных хитростей и передовыми непревзойдёнными бойцами.

Эта «антикварная» установка проявилась и в тактических построениях позднеримской армии, в которой к середине IV в. стандартным стал строй, именуемый shield wall и схожий с фалангой. При этом изменилось и вооружение (на смену легионерскому скутуму пришел овальный или круглый щит меньшего размера, меч-гладиус сменила spatha, а пилум - hasta), и способ действия отдельного бойца, который теперь вместо индивидуальных поединков с неприятелями должен был действовать в тесно сплоченном строю.

Эти коренные изменения можно увязать, во-первых, с распространившейся во II в. модой на старинные псевдо-аттические шлемы и шлемы-маски в виде женских образов (амазонок, медузы) или портрета Александра, и, во-вторых, с увлечением некоторых военных теоретиков (в частности Арриана) и императоров (Каракаллы и Александра Севера) идеей возрождения македонской фаланги и, в-третьих, с тем риторическим образованием, которое получала имперская элита и которое ориентировалось на канон блестящих деяний греко-римской старины, рассматривавшихся как образцы для подражания.

Соответственно возвращение к фаланге объясняется, в конечном счете, актуализированной памятью о прошлом.

Хотя такое объяснение нельзя признать обоснованным, поскольку названные феномены не только обусловлены своими собственными причинами и мотивами (далеко не во всем понятными), но и относятся к слишком далеким и друг от друга, и от позднее-римской военной практики плоскостям, чтобы их можно было рассматривать как факторы тех существенных изменений в вооружении и тактических построениях, которые имели место в III-IV вв.

Рассматривая битву при Адрианополе, можно рассуждать о том, что именно увлечение прошлым со стороны таких командующих, как Юлиан и Валент, и их следование героической модели командования погубили римскую армию, которая в общем-то не уступала прежней по дисциплине, выучке, снаряжению, а в чем-то даже превосходила.

Дело в том, что в IV в. возникло опасное несоответствие между возможностями армии и культурой ее командующих, которые явно или неявно руководствовались традициями.

В конечном итоге солдаты не одолели духов прошлого. В конечном итоге победили духи предков.

Но и такой вывод представляется более чем спорным, чрезмерно упрощающим содержание тех сложных процессов и событий, которые привели к катастрофическому поражению при Адрианополе, и совершенно не учитывает последующее развитие военной организации в восточной части Римской Империи. Во всяком случае, ориентация на образцы прошлого в военной теории и практике уже в византийское время отнюдь не губительным образом, а, напротив, положительно сказывалась на функционировании и развитии вооруженных сил.

Таким образом, в римской военной истории действовали четыре главных культурных фактора:

1) традиция единоборств и связанная с ней категория «доблести», понимаемой прежде всего как агрессивная храбрость;
2) дисциплина, которая по происхождению выражала этос римской фаланги и призвана была обеспечить контроль командиров над солдатами, но была в своих основных элементах - повиновении, тренировке и трудах - не менее состязательной, чем доблесть;
3) влияние военного опыта и военной теории греков на римских военачальников;
4) глубокая приверженность римлян к собственному прошлому, которая в эпоху Республики замедляла и направляла изменения, а в период Империи, соединяясь с преклонением перед греческими военными методами и формируя архаизирующую культуру Второй софистики, породила то, что можно определить «военным антикварианизмом».

Именно баланс между virtus и disciplina, между консерватизмом и открытостью инокультурным влияниям, определял в значительной степени успехи Рима в военной сфере.

В заключение можно подчеркнуть, что греки и римляне по-разному понимали свое прошлое.

Если для эллинов эпическое прошлое было источником вдохновения и путеводителем, но они никогда не занимались его возрождением просто ради возрождения, то для римских военных успехов вплоть до IV в. основополагающее значение имела способность римлян сохранять систему ценностей, основанную на «доблести» и «дисциплине»; но когда они обратились от сохранения прошлого к его воссозданию, они сделали это гораздо более наивно, нежели греки.

Поэтому отношение греков к своему военному прошлому делало их армии лучше, а соответствующее отношение римлян сделало их армию хуже.

Эволюция военного дела в античности напоминает, эволюцию литературы, которая развивалась благодаря aemulatio, состязательному подражанию, так как античные военные деятели, решая ту или иную проблему, обращались прежде всего к образцам прошлого, а не полагались на собственную изобретательность, стремясь придумать что-то принципиально новое.
✔ Данная авторская статья принадлежит сайту ancientcivs.ru. При копирование материала обратная ссылка на сайт - обязательна!
Марк Клавдий Марцелл - древнеримский полководец
Марк Клавдий Марцелл - древнеримский полководец
Марк Клавдий Марцелл - древнеримский полководец
Hippika gymnasia - военно-спортивные кавалерийские состязания
Hippika gymnasia - военно-спортивные кавалерийские состязания
Hippika gymnasia - военно-спортивные кавалерийские состязания
военное построение
военное построение
военное построение
римский центурион, с деревянной лозой для
римский центурион, с деревянной лозой для
римский центурион, с деревянной лозой для
тренировка юных эллинов в гимнасии
тренировка юных эллинов в гимнасии
тренировка юных эллинов в гимнасии
награждение греческих гоплитов лавровыми венками
награждение греческих гоплитов лавровыми венками
награждение греческих гоплитов лавровыми венками
римский шлем с маской для устрашения противника
римский шлем с маской для устрашения противника
римский шлем с маской для устрашения противника
аквилифер - почетная должность в армии Древнего Рима, знаменосец
аквилифер - почетная должность в армии Древнего Рима, знаменосец
аквилифер - почетная должность в армии Древнего Рима, знаменосец
римляне, получающие награды на Адриановом Вале
римляне, получающие награды на Адриановом Вале
римляне, получающие награды на Адриановом Вале
Духи предков, доблесть и дисциплина в античной военной истории
Духи предков, доблесть и дисциплина в античной военной истории
Духи предков, доблесть и дисциплина в античной военной истории